Телефон завибрировал в третий раз за последние полчаса. Наташа даже не стала смотреть — знала, кто звонит. Свекровь. Или подруга. Или снова свекровь. Круговорот обязанностей в природе.
— Не бери, — выдохнула она, глядя, как экран снова гаснет.
Максим сидел напротив, уткнувшись в ноутбук. Делал вид, что работает, хотя она видела — на экране открыта какая-то статья про футбол. Он всегда так: когда надо поговорить, внезапно становится страшно занятым человеком.
— Макс, мы должны обсудить это.
Он поднял глаза. Усталые, с красными прожилками. Недоспал опять. Или просто не хотел смотреть ей в лицо.
— Что обсудить? Мама болеет, ей нужна помощь.
— Твоя мама болеет уже три года. И почему-то эта помощь всегда нужна именно от меня.
Она встала, прошлась по кухне. Маленькая, девять метров. Когда покупали квартиру, казалась уютной. Сейчас — клеткой. За окном темнело, хотя было всего пять вечера. Зимние сумерки наваливались быстро, как и все остальные проблемы в их жизни.
— У Насти работа, — начал Максим привычную мантру. — Она не может каждый день…
— А у меня что, хобби? — Наташа развернулась резко. — Я тоже работаю. Удаленка — это не значит, что я весь день валяюсь на диване.
— Я не это имел в виду.
— Тогда что?
Он молчал. Закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула. Рука машинально потянулась к пачке сигарет, но он остановился — Наташа запретила курить в квартире после того, как у них появился кот. Правда, кота подарила им его мама. «Чтобы уютнее было», — сказала она тогда. Уюта как не было, так и нет, зато теперь ещё и шерсть повсюду.
— Настя вчера была у мамы, — сказал он наконец. — Привезла продукты.
— Продукты. — Наташа хмыкнула. — Зашла на двадцать минут, оставила пакет и убежала. А кто весь прошлый месяц ездил? Кто делал уборку? Кто водил по врачам?
— Ты преувеличиваешь.
— Я? — Голос сорвался на высокую ноту, и Наташа заставила себя говорить тише. Скандал — это то, чего она хотела избежать. Хотя бы сегодня. — Макс, я веду дневник. Записываю каждую поездку. За последние два месяца я была у твоей мамы двадцать три раза. Настя — четыре.
— Зачем ты это записываешь?
— Чтобы не сойти с ума. Чтобы понимать, что я не выдумываю.
Он встал, подошел к окну. Постоял, глядя на заснеженный двор. Там какие-то подростки лепили снеговика, смеялись. Наташа вдруг с тоской подумала — когда она последний раз так смеялась? От души, не натянуто, не из вежливости?
— Мама тебя любит, — сказал Максим негромко. — Она всегда говорит, какая ты хорошая.
— Говорит мне или тебе?
— Какая разница?
— Огромная. — Наташа опустилась на стул, где только что сидел муж. Место ещё хранило его тепло. — Мне она говорит совсем другое. Что я неправильно глажу рубашки. Что готовлю не так, как надо. Что Настя бы на моем месте давно уже…
— Настя вообще не замужем, — перебил он. — И детей у неё нет. Ей легко критиковать.
Наташа замолчала. Дети. Больная тема. Они пытались три года. Анализы, врачи, обследования. Всё в порядке, говорили врачи. Просто стресс. Расслабьтесь. Как расслабиться, когда свекровь при каждой встрече намекает, что часики тикают? Когда Настя, появляясь раз в месяц, сюсюкает с соседскими детьми и вздыхает: «Эх, хорошо бы и нам племянника…»
Телефон снова завибрировал. На этот раз Максим взял трубку.
— Алло, мам. Да. Да, я понимаю. Сейчас… — Он посмотрел на Наташу. Умоляющим взглядом, каким смотрят дети, когда просят последнюю конфету. — Хорошо. Через час будем.
— Будете, — сказала Наташа тихо. — Не будем. Будете. Ты.
— Наташ…
— Всё, дорогой. — Она встала, взяла свою сумку со спинки стула. — Я устала. Пусть твоя сестрица ухаживает за мамой, а я больше туда ни ногой.
— Ты не можешь так.
— Могу. Смотри.
Она прошла в спальню, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи. Спокойно, методично. Джинсы, свитера, белье. Максим стоял в дверях, смотрел.
— Куда ты?
— К маме. Своей маме. Побуду там пару дней. Подумаю.
— О чем думать?
Наташа остановилась, выпрямилась. Посмотрела на него — на мужчину, за которого выходила пять лет назад. Тогда он казался опорой, защитой. Сейчас стоял в дверях, растерянный, будто ребёнок, у которого отобрали игрушку.
— О том, хочу ли я дальше жить в этом треугольнике. Ты, я и твоя семья.
— Это наша семья.
— Нет, Макс. Это твоя семья. Я в неё так и не вписалась. И, кажется, уже не хочу.
Она застегнула сумку, взяла куртку. Кот потёрся о её ногу, жалобно мяукнул. Наташа погладила его.
— Корм в шкафу. Не забудь покормить.
— Наташа, останься. Давай поговорим нормально.
— Нормально? — Она усмехнулась. — Мы пять лет говорим нормально. Результат перед тобой.
Дверь хлопнула тише, чем она ожидала. В подъезде пахло свежей краской — делали ремонт, обещали закончить к Новому году. Не успели, как обычно. Наташа спустилась по лестнице, не стала ждать лифт. На улице обожгло холодом. Она остановилась, перевела дыхание.
Телефон снова завибрировал. Теперь писала Настя: «Слышала, ты маму бросила. Хорошо тебя воспитали». Наташа выключила телефон, сунула в карман.
Такси приехало быстро. Водитель — мужчина лет пятидесяти, с добродушным лицом — спросил адрес, включил радио. Играла какая-то попса, слова про любовь и расставания. Наташа прикрыла глаза.
Мама открыла дверь сразу, будто ждала. Посмотрела на сумку, на лицо дочери.
— Заходи. Чай буду ставить.
Только здесь, в родительской квартире, Наташа почувствовала, как сильно устала. Села на старый диван, где провела всё детство, и вдруг поняла — плачет. Тихо, без рыданий. Просто слёзы катятся по щекам, а остановить их невозможно.
Мама принесла чай, села рядом. Не спрашивала ничего. Просто гладила по спине, как в детстве, когда Наташа приходила из школы с разбитыми коленками.
— Я всё сделала правильно, мам? — спросила Наташа сквозь слёзы.
— А как ты чувствуешь?
— Как предательница. И одновременно… свободной.
Мама кивнула.
— Значит, сделала правильно.
Телефон, лежащий на столе, снова ожил. Максим. Потом Настя. Потом свекровь. Наташа смотрела на высвечивающиеся имена и понимала — назад дороги нет. Что бы ни случилось дальше.
Утро началось с сообщения. Наташа проснулась на старом диване — мама настелила ей, как в детстве, отказавшись пускать в свою комнату. «Ты гостья теперь, отдыхай как следует», — сказала она вчера. Телефон лежал на журнальном столике, экран мигал уведомлениями. Тридцать семь пропущенных.
Первое сообщение от Насти пришло в шесть утра: «Ты вообще в своём уме? Мать одна, больная, а ты устроила тут забастовку? Взрослая вроде женщина».
Наташа потёрла лицо руками, села. За окном серело — зима, конец января, самое тоскливое время. В квартире пахло кофе. Мама уже встала, гремела на кухне посудой.
Следующее сообщение: «Максим весь измученный ходит. Это ты его довела. Всегда знала, что ты эгоистка».
Наташа хмыкнула. Эгоистка. Она, которая три года подряд каждую субботу проводила в квартире свекрови, драила полы, меняла постельное белье, готовила на неделю вперёд. Эгоистка.
«Кстати, — продолжала Настя, — мама попросила отвезти её в поликлинику завтра. В девять утра. Раз ты самоустранилась, придётся мне брать выходной. Спасибо большое за подставу».
Наташа набрала ответ, потом стёрла. Потом набрала снова: «Настя, твоя мама — твоя ответственность тоже. Не только моя». Отправила, не перечитывая.
Ответ пришёл мгновенно: «Ты на ней женат, а не я. Или уже нет? Максим говорил, ты съехала. Поздравляю, разрушила семью из-за капризов».
Пальцы сжались вокруг телефона. Капризы. Значит, желание иметь свою жизнь — это капризы?
— Завтракать будешь? — Мама заглянула из кухни, увидела лицо дочери. — Опять они?
— Настя. — Наташа показала экран. — Читай.
Мама пробежалась глазами по сообщениям, поджала губы.
— Нахалка. Всегда такой была, ещё когда вы только познакомились. Помнишь, на вашей свадьбе что устроила?
Наташа помнила. Настя тогда подошла к ней в разгар банкета, слегка навеселе, и громко, чтобы слышали соседние столы, сказала: «Надеюсь, ты понимаешь, в какую семью пришла. У нас традиции, порядки. Не как у вас тут». Наташкина мама тогда работала продавцом, а отец — водителем. Настя же была менеджером в какой-то фирме, носила дорогие туфли и делала вид, что их семья — аристократы.
Телефон снова ожил. На этот раз звонок. Настя. Наташа сбросила. Через секунду — снова. Сбросила. На третий раз приняла.
— Что?
— О, заговорила! — Голос Насти звенел от ехидства. — Думала, ты там у мамочки в детство впала окончательно.
— Настя, мне не до перепалок. Говори по делу или не звони.
— По делу? Хорошо. — Шелест бумаги на том конце. — Вот список того, что нужно купить маме. Лекарства, продукты. Я скину тебе в мессенджер.
— Я не поеду.
Пауза. Потом смех. Короткий, неприятный.
— Серьёзно? Совсем край потеряла?
— Настя, это твоя мать. Ухаживай сама.
— Слушай, дорогая. — Тон изменился, стал жёстче. — Пока ты в браке с моим братом, ты часть семьи. А в нашей семье друг другу помогают. Не нравится — вали официально. Разводись. Но пока ты носишь нашу фамилию…
— Я ношу свою фамилию, — перебила Наташа. — Не меняла при замужестве. Забыла?
Снова пауза. Наташа почти видела, как Настя закусила губу. Это всегда было больной темой — свекровь обиделась тогда, сказала, что Наташа «не уважает традиции».
— Тем более, — выдавила Настя. — Даже фамилию не взяла. Какая же ты тогда жена? Максим с тобой намучился.
— Макс взрослый человек. Пусть сам решает, намучился он или нет.
— Он слишком мягкий! Всегда таким был! — Настя повысила голос. — Ему нужна женщина, которая его поддержит, а не эта…
— Договаривай.
— …эта истеричка, которая устраивает сцены из-за каждой мелочи!
Наташа глубоко вдохнула. Мама стояла рядом, положила руку на плечо — поддержка.
— Настя, ты хоть раз подумала, почему я устала? Три года я одна таскалась к твоей матери. Ты появлялась раз в месяц, как праздник какой-то. И каждый раз уходила через полчаса, а мне оставляла списки дел.
— Потому что у меня работа! Карьера! А ты сидишь дома!
— Я работаю удалённо, это не одно и то же!
— Ой, хватит! — Настя уже не скрывала злости. — Ты просто ленивая. Всегда такой была. Максим жаловался, что ты даже ужин нормальный приготовить не можешь.
Это было ложью. Максим любил её готовку, всегда хвалил. Но Наташа вдруг поняла — спорить бесполезно. Настя уже нарисовала себе картину, где Наташа — плохая невестка, плохая жена, плохой человек. И переубедить её невозможно.
— Знаешь что, Настя, — сказала она спокойно. — Делай что хочешь. Рассказывай всем, какая я ужасная. Мне уже всё равно.
— Вот именно! Тебе всё равно! На семью, на мужа, на больную женщину!
— На чужую семью, — поправила Наташа. — Вы сами меня чужой сделали. С первого дня.
— Никто тебя чужой не делал! Это ты сама…
Наташа сбросила звонок. Руки дрожали. Села обратно на диван, уронила телефон рядом.
— Молодец, — сказала мама. — Пора было поставить её на место.
Телефон разрывался от сообщений. Настя строчила длинные тирады. Потом подключился Максим: «Зачем ты нагрубила сестре? Она расстроилась, плачет теперь».
Наташа вырубила звук, перевернула телефон экраном вниз.
— Мам, а я правда плохая?
Мама села рядом, обняла.
— Ты устала. Это разные вещи.
— Может, мне правда надо было больше стараться?
— Наташенька. — Мама повернула её лицо к себе. — Ты вкалывала три года как проклятая. Стирала чужое белье, мыла чужие полы, слушала упрёки. Сколько ещё стараться? До инфаркта?
За окном начал падать снег. Крупные хлопья, красивые. Наташа смотрела на них и думала — когда она последний раз просто сидела и смотрела на снег? Не бежала по делам, не переживала о том, что нужно успеть купить, приготовить, убрать?
— Я боюсь, — призналась она тихо. — Вдруг я ошиблась? Вдруг надо было потерпеть?
— А дальше что? Терпеть ещё тридцать лет?
Наташа молчала. Мама вздохнула.
— Иди умойся, позавтракаем. А потом решим, что делать дальше.
Но едва Наташа встала, телефон снова ожил. Видеозвонок. Свекровь. Наташа замерла.
— Не бери, — сказала мама.
Но рука сама потянулась к телефону. Привычка. Три года дрессировки.
На экране появилось лицо свекрови. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Взгляд тяжёлый.
— Наталья. Мне плохо. Очень плохо. Приезжай немедленно.
Наташа смотрела на экран, на это бледное лицо, на знакомый взгляд — полный укора и ожидания. Раньше она бы уже хватала куртку, вызывала такси, бежала. Сердце колотилось бы от страха и вины. Сейчас что-то внутри молчало.
— Вам нужен врач, — сказала она ровно. — Вызовите скорую. Или позвоните Максиму.
— Максим на работе! — Свекровь прикрыла глаза рукой, изобразила слабость. — А Настя не отвечает. Наташенька, я же тебя прошу…
— Настя в двадцати минутах от вас. Я — в другом конце города.
— Но ты же…
— Я больше не приеду, — перебила Наташа. И вдруг почувствовала — легкость. Странную, пугающую легкость, будто сбросила рюкзак, который тащила три года. — Извините.
Она нажала отбой. Руки больше не дрожали.
Свекровь перезвонила через минуту. Наташа сбросила. Потом ещё раз. Сбросила снова. На третий раз заблокировала номер.
Мама стояла у окна, смотрела на падающий снег.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала Наташа негромко. — Мне даже не жалко. Совсем. Я думала, будет тяжело, а мне… всё равно.
— Значит, вымотали окончательно.
Телефон ожил снова. Максим. На этот раз Наташа взяла трубку.
— Мама говорит, ей плохо, а ты бросила трубку! — Он задыхался от возмущения. — Как ты могла?
— Легко. Нажала красную кнопку.
— Наташа, это не смешно!
— А я не шучу, Макс. — Она села на подоконник, прислонилась лбом к холодному стеклу. — Пусть Настя едет. Или ты. Или вызовите врача. Я закончила.
— Ты не можешь просто взять и закончить! Это семья!
— Твоя семья. Не моя. Вы сами так решили три года назад.
— Господи, опять! — Максим повысил голос. — Никто тебя чужой не считал!
— Правда? — Наташа усмехнулась. — Макс, твоя мама при мне обсуждала с Настей, какая бы невестка была лучше. Перечисляла мои недостатки как список покупок. Настя намекала, что я не умею готовить, одеваться, себя вести. А ты молчал. Всегда молчал.
Пауза. Долгая.
— Я… не знал, что тебе так тяжело.
— Потому что не спрашивал. Тебе было удобно — жена ухаживает за мамой, сестра довольна, все счастливы. Все, кроме меня.
— Наташ… — Голос стал тише, почти умоляющим. — Вернись. Давай всё начнём заново. Я поговорю с ними, объясню…
— Объяснишь что? Что я не прислуга? Что имею право на свою жизнь? — Она покачала головой, хотя он не видел. — Макс, ты не поговоришь. Ты никогда не говорил. Ты просто кивал, соглашался, а потом приходил ко мне и просил потерпеть ещё чуть-чуть.
— Это несправедливо…
— Знаешь, что несправедливо? Три года моей жизни. Три года, когда я была няней для твоей матери и мальчиком для битья для твоей сестры. А ты просто смотрел.
Максим молчал. Наташа слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.
— Что мне теперь делать? — спросил он наконец.
— Не знаю, Макс. Это твоя жизнь. Решай сам.
Она положила трубку. Мама принесла чай, поставила на подоконник рядом.
— Дальше-то что? — спросила она осторожно.
Наташа взяла чашку, грела руки. Снег за окном падал всё сильнее, укрывал город белым одеялом.
— Поживу у тебя немного. Потом сниму квартиру. Поработаю над собой. Пойду к психологу, наверное.
— А Максим?
Наташа пожала плечами.
— Если захочет меняться — подумаю. Если нет… — Она сделала глоток чая. — Мне тридцать два. Вся жизнь впереди.
Телефон больше не звонил. Настя, видимо, наконец поехала к матери. Или Максим взял отгул. Наташе было всё равно. Странное чувство — не переживать, не винить себя, не бежать спасать.
— Мам, а ты когда поняла, что пора менять жизнь? — спросила она.
Мама задумалась.
— Когда перестала узнавать себя в зеркале. Смотрела — а там чужая тётка, замученная, серая. Я же такой не была.
— И что сделала?
— Развелась с твоим отцом. — Мама улыбнулась грустно. — Тебе было десять. Помнишь?
Наташа кивнула. Помнила. Тогда думала — мир рухнул. Сейчас понимала — мама просто выбрала себя. Своё право дышать.
— Не жалела?
— Ни разу. Жалела только, что не сделала раньше.
За окном стемнело. Снег превратился в метель. Где-то в другом конце города Максим, наверное, сидел у матери, слушал жалобы на неблагодарную невестку. Настя строчила гневные посты в соцсетях. А Наташа пила чай на маминой кухне и чувствовала — впервые за три года — покой.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера: «Наташа, это я. Максим попросил написать. Мы не правы были. Настя. Давай встретимся, поговорим?»
Наташа прочитала, усмехнулась. Удалила, не ответив.
— Кто? — спросила мама.
— Ничего важного.
Она допила чай, встала, потянулась. Завтра она начнёт искать квартиру. Послезавтра — запишется к психологу. Через неделю, может, позвонит Максиму — поговорить спокойно, по-взрослому. А может, и нет.
Главное — она больше не бежала. Не спасала. Не тащила на себе чужие жизни.
Она просто жила. Свою жизнь. Наконец-то.
