Тарелку я ставила у двери его комнаты каждый вечер: котлета, гречка, салфетка, вилка. Каждое утро забирала пустой. Роман не говорил мне «спасибо», не говорил «убери», вообще ничего не говорил. С отцом разговаривал, с бабушкой по телефону мог полчаса болтать, а мне – ни слова.
Я вышла за Толю, когда мне было уже под сорок. Роману было пятнадцать. Его мать ушла, когда он еще ходил в началку, и с тех пор он жил с отцом.
А еще у него была бабушка Милана…
***
На Ромин шестнадцатый день рождения бабушка Милана приехала с коробкой, перевязанной атласной лентой. Внутри лежала шкатулка, резная, потемневшая от времени, с инициалами на крышке.
– Это мамина, – заметила она, протягивая шкатулку Роману при всех гостях. – Мамина память. Храни.
Роман взял. Посмотрел на шкатулку, потом куда-то мимо меня.
– А это от меня, – я положила рядом со шкатулкой сверток.
Наушники, хорошие. Роман кивнул, даже не посмотрел.
Свекровь наклонилась к Толе и проговорила:
– Скажи ей, чтоб не лезла к мальчику.
Толя неопределенно кивнул и промолчал. Он вообще редко что-то говорил, если это могло кого-то расстроить. Особенно мать.
***
Через какое-то время свекровь стала приезжать «помогать».
Помогала она так: передвигала мебель в гостиной, потому что «Лиза, первая жена, ставила диван к окну, правильно делала». Переставила мои книги с полки на подоконник, а на полку водрузила большую фотографию Лизы в серебряной рамке, с короткой стрижкой и загорелыми плечами.
Как-то она выбросила мой пирог с вишней.
– Ромка такое не ест, он любит шарлотку, Лиза всегда пекла шарлотку.
Готовила сама, гремя кастрюлями, когда я приходила на кухню, там уже все было готово. А свекровь сидела за столом с видом хозяйки, вернувшейся в свой дом. Роман ел, не поднимая головы.
Однажды свекровь перебрала шкаф внука. Выложила на кровать свитеры, которые я ему покупала. Рядом положила куртку, якобы найденную на антресолях:
– Лизина, она Роме покупала.
Куртка была ему давно мала, рукава едва доставали до локтей, но Милана Александровна погладила рукав так, будто это был музейный экспонат.
Я попросила Толю поговорить с матерью. Один раз, потом второй.
– Ну подожди, – пробурчал он. – Она же бабушка. Она привыкла. Давай не сейчас, ладно?
– А когда? – поинтересовалась я.
Он посмотрел на меня так, будто я задала вопрос, ответ на который потребует от него чего-то невозможного. Встал и вышел. Вечером я достала из мусорного ведра приготовленную мной курицу, Милана бросила ее сверху, даже не завернула.
– Я готовила для своей семьи! – возмутилась я, когда Милана Александровна вошла на кухню. – Если не нравится – не ешьте. Зачем выбрасывать?
Свекровь посмотрела на меня долгим неподвижным взглядом, потом взяла телефон, вышла и позвонила Толе. О чем они говорили, я не в курсе, но, думается мне, свекровь жаловалась на меня мужу.
***
Так прошло три года. Роман устроился на работу и съехал от нас в комнату на другом конце города. С отцом он связь держал, но мне не звонил.
Толин юбилей отмечали по настоянию Миланы Александровны.
– Надо отметить, – заметила она Толе, и Толя согласился, потому что Толя всегда соглашался.
Роман пришел одним из первых. Сел в углу стола, молчал, как и всегда. Гости расселись, выпили за здоровье. Толя что-то говорил, невнятное, доброе, ни о чем. Потом встала Милана Александровна.
Она говорила красиво: про сына, про его доброе сердце, про то, какой он замечательный отец, про семью.
– За Толю, – улыбнулась она, поднимая свой бокал, – и за память о его первой настоящей семье.
Затем она поставила на стол фотографию в рамке. Там была Лиза, молодая, светловолосая, улыбающаяся…
Кто-то из гостей неловко кашлянул. Толина тетушка посмотрела на Толю, но тот изучал дно своей тарелки. Свекровь обвела всех взглядом, победным и спокойным, словно ждала аплодисментов. Потом повернулась ко мне.
– Ты ведь не обижаешься, Сонечка? Мы же все одна семья.
Конечно, одна семья. Но я готовила весь день, гладила скатерть, протирала бокалы, а на стол поставили чужое фото… Милана Александровна умела бить точно. Так бьют кошки, мягкой лапой, но с когтями…
Стало тихо. Толя упорно молчал, кто-то потянулся за хлебом.
И тут встал Роман.
Он поднялся медленно, длинный, нескладный, рукава рубашки чуть сползли. Все посмотрели на него. Роман же не смотрел ни на кого, только на стакан в своей руке, будто проверял, не расплещет ли.
– У меня есть тост, – произнес он негромко.
Милана Александровна улыбнулась.
– Мне было… Ну, совсем пацан еще, когда тетя Соня пришла в наш дом, – начал Роман. – Я не разговаривал с ней. Ни дня. Бабушка говорила мне, что она чужая. Что ей не место рядом с нами. Что мама бы не одобрила. Я верил, потому что верил всему, что говорила бабушка.
Милана Александровна вдруг перестала улыбаться.
– Но каждый вечер у моей двери стояла тарелка с едой, – продолжал Роман. – Каждый вечер. Когда я болел, она приносила бульон и клала рядом градусник, не говоря ни слова, потому что я не хотел слышать ее голос. Она покупала мне одежду, приходила на родительские собрания одна, потому что отец был на работе, а бабушка…
Он посмотрел на Милану Александровну.
– Бабушка была занята тем, что объясняла мне, какая тетя Соня плохая.
Милана дернулась, но Роман не остановился.
– Ты говорила, что она чужая, – обратился он к бабушке, – что мама бы не одобрила. Что тетя Соня лезет не в свое дело. А она просто заботилась обо мне. Каждый день. Когда я не говорил ей даже «здравствуй».
За столом никто не двигался. Толина тетушка прижала ладонь к щеке.
– У меня есть мать, – проговорил Роман. – Она молчала все эти годы. Кормила, одевала, не просила ничего взамен. И ни разу, ни разу не сказала про тебя, бабуль, плохого слова. Хотя имела право.
Он поднял стакан:
– За тебя, тетя Соня!
Милана сидела с закрытым ртом, пальцы сжаты в кулак. Я смотрела на Романа. На этого длинного мальчика, который столько лет молчал – и вот заговорил. При всех, при бабушке, при отце. Он видел.
Все эти годы он видел тарелку, одежду, градусник. Он знал…
– Спасибо, Рома, – молвила я тихо.
Я встала из-за стола и вышла на площадку. На лестнице было прохладно, но я все равно села на ступеньку. Так и сидела, пока не услышала шаги за дверью, кто-то выглянул, постоял и ушел обратно.
***
От Толи я ушла. Не после юбилея, а позже. Просто поняла однажды, что больше не могу находиться рядом с человеком, который постоянно немеет при одном только взгляде на мать.
Толя звонил дважды до развода, оба раза говорил «давай поговорим», но оба раза не мог объяснить о чем. Милана Александровна рассказывала всем, что я «бросила семью», ну и бог с ней.
Роман приезжал ко мне по субботам. Садился за маленький стол на кухне, ел то, что я готовила, и иногда, не каждый раз, но все чаще, говорил что-нибудь. Про работу, про погоду, про то, что хозяйка его комнаты завела кота, кот орет по ночам…
Однажды перед уходом он взял меня за руку. Просто сжал ладонь, коротко, крепко, и от этого пожатия на душе стало тепло.
Я не позволила свекрови оправдаться. Просто развелась с мужем, да и все.
