Двадцать лет — это семь тысяч триста дней. Анна знала эту цифру наизусть, потому что каждый из этих дней начинался одинаково: в пять утра, под хриплый, требовательный стук костыля о пол в соседней комнате.
Ее свекор, Матвей Петрович, бывший директор крупного строительного треста, оказался прикован к постели после тяжелейшего инсульта ровно через два месяца после ее свадьбы с его сыном, Олегом. Олег тогда лишь развел руками: «Ань, ну не сдавать же отца в приют? Опозоримся на весь город. Ты же у меня добрая, справишься».
Сам Олег «справляться» предпочитал на работе, которая со временем плавно перетекла в затяжные командировки, а затем и в параллельную жизнь на два города. В конце концов Олег ушел, оставив Анне развод, копеечные алименты на их подрастающую дочь и… своего парализованного отца.
— Куда ты его денешь? — равнодушно бросил бывший муж на прощание. — Квартира его, ты тут никто. Хочешь жить в центре — ухаживай.
И Анна осталась. Не ради квартиры — идти ей с маленькой дочкой было просто некуда.
Матвей Петрович был страшным человеком. Болезнь не сломала его властный характер, а лишь обострила его до состояния бритвы. Парализованный ниже пояса, с трудом двигающий правой рукой, он умудрялся держать Анну в абсолютном рабстве.
— Тряпка! — хрипел он, когда она приносила ему остывший, по его мнению, суп. — Вся в свою нищую родню. Ни украсть, ни покараулить. Олег от тебя сбежал, потому что ты пресная, как больничная каша!
Анна молча глотала слезы, убирала тарелку и шла стирать его белье. Она терпела всё: летящие в стену чашки, капризы, требования подавать лекарства с точностью до секунды, и вечные, ядовитые напоминания о том, что она в этом доме — никто, приживалка из милости.
Единственной отдушиной Анны была их соседка по лестничной клетке — Катерина. Катя, яркая, ухоженная женщина лет сорока пяти, владелица небольшой сети салонов красоты, появилась в их подъезде около пяти лет назад. В отличие от других соседей, которые старались побыстрее проскочить мимо двери, откуда вечно пахло лекарствами, Катя часто заходила.
Она приносила Анне хороший кофе, пекла пироги и, что самое удивительное, подолгу сидела в комнате Матвея Петровича. Старик, который при виде Анны исходил желчью, с Катериной вел себя иначе. Он не кричал. Они о чем-то тихо разговаривали за закрытой дверью, и Анна поначалу радовалась этим передышкам. Ей казалось, что Катя — ангел-хранитель, присланный, чтобы облегчить ее ношу.
Матвей Петрович ушел тихо, во сне, в один из промозглых ноябрьских четвергов. Когда суета с похоронами закончилась, Анна впервые за двадцать лет села в кресло и расплакалась от странного, пугающего чувства опустошения. Больше не нужно было бежать по первому стуку. Она была свободна. Да, постаревшая в свои сорок четыре года, с натруженными руками и уставшими глазами, но свободная.
На оглашение завещания приехал даже Олег, внезапно вспомнивший, что у него был отец и что у этого отца осталась трехкомнатная сталинка в элитном районе города и солидный счет в банке.
Нотариус, сухой пожилой мужчина в очках, долго перекладывал бумаги, а затем монотонным голосом зачитал волю покойного:
«Все мое имущество, включая объект недвижимости и денежные средства на счетах, я завещаю… Катерине Андреевне Вороновой».
В кабинете повисла мертвая тишина.
— Что?! — Олег вскочил с места, его лицо пошло красными пятнами. — Какой еще соседке?! Да она его опоила! Это мошенничество! Мы оспорим это в суде!
Анна не кричала. Она просто смотрела на Катерину, которая сидела напротив. Катя выглядела бледной, но спокойной. В ее глазах не было торжества — только глубокая, бесконечная грусть.
— Анна Матвеевна, — тихо сказала Катя, игнорируя беснующегося Олега. — Пожалуйста, выслушайте меня. Пойдемте ко мне. Там… там ответы на все вопросы.
Олег умчался звонить адвокатам, сыпля проклятиями. Анна, словно в тумане, пошла за соседкой. В уютной квартире Кати пахло корицей и ванилью — запахами жизни, которых Анна была лишена двадцать лет.
Катя налила чаю, села напротив Анны и положила на стол толстую старую тетрадь в кожаном переплете и старую, пожелтевшую фотографию.
— Аня, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Ты думаешь, что Матвей Петрович был чудовищем, а я — хищницей. Но всё совсем не так. Начни читать с этого места.
Анна взяла тетрадь. Это был дневник Матвея Петровича. Записи начинались с того самого года, когда его парализовало. Анна узнала его тяжелый, угловатый почерк.
«14 марта 2007 года.
Врачи сказали — это навсегда. Я обуза. Но самое страшное не это. Сегодня я случайно подслушал разговор Олега с его дружками на балконе. Мой сын… мой единственный сын ждет моей смерти. Он уже подсчитывает, за сколько продаст квартиру и долю в тресте, чтобы покрыть свои карточные долги и уехать. Он сказал: «Старик долго не протянет, а если задержится — я помогу». Мне страшно. Не за себя — за Анну. Она святая, глупая, добрая девочка. Если Олег получит деньги сейчас, он уничтожит и её, и их дочку. Он бросит её в нищете, как только добьется своего».
Анна перевернула страницу, у нее перехватило дыхание.
«12 августа 2009 года.
Я должен быть невыносимым. Я должен сделать так, чтобы Олег ненавидел меня и не хотел возвращаться в этот дом. Если он поймет, что я перепишу наследство на Аню, он убьет меня, а её закопает в судах или сделает с ней что-то похуже. Он жестокий и алчный, весь в мою покойную породу. Аня должна страдать сейчас, чтобы выжить потом. Господи, прости меня. Сегодня я швырнул в нее горячий суп. Она плакала. Мое сердце разрывалось, но я кричал, чтобы она видела во мне врага, а не сообщника. Олег должен думать, что я оставлю всё ему, просто издеваюсь над снохой от скуки».
Слезы обожгли глаза Анны. Пальцы задрожали, листая страницы, заполненные болью старика, который сознательно надел маску монстра.
«5 ноября 2021 года.
Появилась Катя. Удивительная женщина. Она сразу всё поняла. Точнее, она узнала меня. Оказывается, тридцать лет назад я помог её отцу, когда его хотели подставить по крупному делу. Катя пришла вернуть долг. Мы разработали план. Я перепишу всё на нее. Олег никогда не догадается, что Катя — лишь транзитный пункт. К ней не подкопаешься: у нее кристальная репутация, лучшие адвокаты, и она не имеет отношения к нашей семье. Олег не сможет отсудить у чужого человека то, что добровольно отдано. Катя спасет Аню».
Анна подняла глаза от дневника. Лицо Кати было мокрым от слез.
— Он безумно любил тебя, Аня, — тихо сказала Катя, накрывая своей ладонью дрожащую руку Анны. — Как дочь, которой у него никогда не было. Он понимал, что если бы он оставил квартиру тебе, Олег бы уничтожил тебя. Он бы отобрал её, запугал, лишил бы тебя и дочку всего. Олег — игрок и должник, за ним стоят страшные люди. Матвей Петрович знал это. Поэтому он двадцать лет играл роль тирана, чтобы Олег потерял бдительность и думал, что отец просто выживает тебя из дома.
Катя встала, подошла к комоду и достала плотный пакет документов.
— Это дарственная, Анна. Оформленная вчера, сразу после оглашения завещания. Эта квартира, счета в банке, загородный дом, о котором Олег даже не знал — всё это теперь официально принадлежит тебе и твоей дочери. Но на этот раз — юридически чисто и абсолютно недосягаемо для твоего бывшего мужа. Матвей Петрович просчитал каждый шаг. Он защитил тебя так, как мог.
Анна смотрела на документы, и перед ее глазами стоял образ сурового, вечно кричащего старика. Она вспомнила, как в его последние дни, когда он уже почти не мог говорить, он крепко сжал ее руку своей здоровой ладонью и долго, пронзительно смотрел ей в глаза. Тогда она подумала, что это очередной приступ злости.
Теперь она знала: это было «спасибо» и «прости».
Двадцать лет унижений обернулись величайшей, пусть и самой горькой, жертвой ради её спасения. Анна прижала дневник к груди. Впервые за два десятка лет она дышала легко и свободно, зная, что в этой холодной, жестокой вселенной она никогда не была одна.
