Нина месила тесто, когда зазвонил телефон. Руки в муке по локоть, мучной след на лбу, опара подходит — и тут Сашин номер на экране.
— Нин, привет, слушай, такое дело, — голос бодрый, даже слишком для человека, который через два дня должен приехать на мамин юбилей. — Я не смогу первого числа. Ребята за город собрались, давно планировали, я обещал. Ну, ты понимаешь.
Нина вытерла руки о полотенце. Мама сидела в соседней комнате, до неё три шага и одна тонкая стена.
— Саш, у мамы восемьдесят лет. Ты последний раз заскочил к ней в сентябре, на полтора часа, по дороге на море. Она два месяца потом вспоминала, как ты ей коробку конфет привёз.
— Ну а что мне, жизнь ломать? Приеду в мае, попозже, отдельно посидим. Мать поймёт, она не обидчивая.
— Она тебя ждёт. Каждый день говорит: Сашенька обещал приехать.
— Поздравлю по телефону. Слушай, мне бежать, Жанна зовёт, мы тут вещи в машину грузим. Маме привет.
Отключился. Даже не спросил, как мама. Нина положила телефон, села на табуретку. Сказать маме правду — значит испортить юбилей. Не сказать — значит придумать, почему сын не приехал. Набрала Сашу ещё раз — автоответчик. Написала: «Позвони маме хотя бы. Восемьдесят лет один раз бывает». Ответ пришёл через двадцать минут: «Ок, завтра наберу. Связь тут плохая».
Мама плохо себя чувствовала уже третий год. Сначала ноги отказали, потом правая рука, потом речь начала путаться. Врачи выписывали таблетки, Нина возила на процедуры дважды в неделю. Всё это стало её второй работой, только без зарплаты.
Нина жила в двух остановках от мамы. Каждый день после бухгалтерии — к ней. Ужин, лекарства по баночкам, помочь до ванной. Потом домой, в свою пустую однушку. Муж ушёл двенадцать лет назад, дочь Катя жила с мужем в Нижнем Новгороде, приезжала когда получалось, то есть редко.
Саша обитал в Краснодаре с женой Жанной, работал то ли менеджером, то ли консультантом — Нина так и не разобралась. Зато маме звонил раз в две недели, и мама от этих звонков светилась. Пятнадцать минут по телефону перевешивали Нинины ежедневные приезды, готовки и ночные вызовы скорой. Нина давно перестала обижаться. Ну, почти.
— Мам, я тесто поставила, завтра буду собирать, — заглянула она в комнату.
Валентина Ивановна сидела в кресле, на коленях старая фотография в рамке — вся семья на даче, Нине лет десять, Саше четыре, отец ещё живой.
— Сашенька когда приедет? Он говорил — утром будет.
— Мам, он ещё позвонит, уточнит, — ответила Нина и ушла на кухню.
Тридцатого апреля Нина поехала в торговый центр. Остановилась у витрины с платками. Большой, шерстяной, с цветами — мама такие любила. Четыре с половиной тысячи. Посмотрела на карту, где после маминых лекарств оставалось негусто, и полезла в заначку, отложенную на ремонт ванной.
К платку нашла открытку и написала большими печатными буквами: «Мамочка, с юбилеем! Обнимаю крепко, твой Саша. Прости, что не смог — срочная командировка. Очень скучаю». Почерк у них с братом разный, но мама уже три года читала с трудом — только крупные буквы и с лупой.
По дороге зашла в продуктовый — курицу, картошку, сметану, зелень. На мамину пенсию в двадцать четыре тысячи особо не разгуляешься, но первое мая есть первое мая.
Утром первого Нина приехала пораньше. Достала из холодильника поднявшееся тесто, нарезала ревень, разложила начинку, защипнула края. Мама руководила из кресла:
— Ревень не пересыпай сахаром, потечёт, и дно размокнет. Сколько раз говорила.
— Мам, тридцать лет рецепт знаю.
— Знаешь, а пересыпаешь.
Нина улыбнулась и убрала лишнюю ложку в сахарницу.
Стол накрыла в комнате. Небогато, но аккуратно — курица, картошка, салат, нарезка. Достала мамин сервиз с синими каёмками, который появлялся на свет два раза в год. Мама улыбалась — беззубая, с непослушной правой рукой, в застиранном халате, но так, что Нине захотелось одновременно заплакать и придушить брата.
— Мам, с днём рождения, — обняла она мать. — Это от меня. А это Саша просил передать, он в командировке, срочной, очень расстроился, что не вырвался.
Мама взяла пакет левой рукой. Развернула, потрогала шерсть, поднесла к щеке.
— Красивый какой. Нин, прочитай, я без очков не разберу.
Нина прочитала вслух то, что сама написала.
— Вот видишь, помнит, — прошептала мама. — Занятой он, работа серьёзная. Но помнит про мать. Ты на него не обижайся, ладно?
— Конечно, мам.
Мальчику сорок шесть, с пузом и лысиной, а для мамы — навсегда мальчик.
За столом сидели вдвоём. Заходила соседка Тамара Григорьевна — принесла варенье и зефир, посидела полчаса. Больше никого: подруг у мамы почти не осталось — кто-то переехал к детям, а кого и похоронили за последние годы.
После обеда мама задремала, потом проснулась и позвала Нину.
— Принеси сумку из шкафа. Чёрную, с молнией.
Нина принесла. Мама достала потрёпанный конверт, перетянутый аптечной резинкой.
— Тут сто сорок тысяч. Мои сбережения, откладывала с пенсии. Забери.
— Мам, ну зачем.
— Забери, — твёрдо сказала мать. — Мне ни к чему. Но поделите с Сашенькой поровну. Ему семьдесят и тебе семьдесят. Обещай.
Нина хотела сказать, что Саша за три года копейки на маму не потратил, не приехал на юбилей, укатил с друзьями. Вместо этого сказала:
— Хорошо. Обещаю.
Мама кивнула и погладила платок, который не выпускала из рук с утра.
— Мам, а ты раньше больше откладывала? — осторожно спросила Нина. Лет пять назад мама упоминала про триста тысяч на книжке.
Мама отвела глаза.
— Сашеньке помогала. У него трудности были с этим бизнесом. Говорил, на ноги встанет и вернёт.
— Сколько ты ему отправила?
— Не считала я. Тысяч триста пятьдесят, может, четыреста. За три года, постепенно.
Четыреста тысяч. С пенсии в двадцать четыре тысячи, из которых половина уходит на лекарства и коммуналку. Выходит, мама отдавала Саше всё, что оставалось. А Нина каждый месяц добавляла из своих и думала, что маме просто не хватает.
— Мам, это же твоя подушка на чёрный день была.
— Он мой сын. Мать не может отказать ребёнку.
— Ребёнку сорок шесть лет.
— И что? Попросил — дала. Ты не просишь, а он просит, ему тяжелее. У тебя работа стабильная. Что ты так смотришь?
Нина не стала спорить. Мама верила, что сын в трудном положении. Тот самый сын, у которого на прошлой неделе Катя в интернете нашла фотографию из ресторана — они с Жанной устрицы ели. Катя переслала и написала: «Мам, дядя Саша неплохо живёт для человека, который бабушке денег не шлёт».
В конце мая позвонила Жанна. Неожиданно настолько, что Нина не сразу узнала голос.
— Нина, нужно серьёзно поговорить. Мы с Сашей обсуждали, и нас беспокоит квартира Валентины Ивановны. Саша тоже наследник. Двухкомнатная квартира — мы рассчитываем на свою долю.
Мама ещё живая, в соседней комнате сидит, а жена брата уже квартиру делит.
— Жанна, мама жива. Может, отложим?
— Просто чтобы потом без неожиданностей. Знаю, как бывает: один ухаживает, потом всё на себя переписывает, а второй ни с чем.
— Один ухаживает, а второй устриц ест.
— Какие устрицы? При чём тут?
— Ни при чём. Жанна, мама жива, квартира мамина. Всё.
Нина отключилась и пошла к маме. Та перебирала фотографии — любимое занятие последних месяцев.
— Кто звонил?
— С работы, мам. По бухгалтерии.
— А, ладно. Нин, помнишь эту? Ты с Сашенькой на качелях, ему года три. Отец яблони поливал, а вы бегали и дрались из-за совка.
— Это Сашка всегда первый начинал.
— А ты старшая, могла бы уступить.
Пятьдесят два года Нине, а мама до сих пор — старшая должна уступать. Всю жизнь уступала: сначала совок, потом родительское внимание, потом четыреста тысяч маминых денег.
Саша позвонил маме с опозданием в два дня. Семь минут — Нина засекла. Мама потом неделю вспоминала, как Сашенька обещал летом приехать.
В середине мая Саша позвонил уже Нине:
— Как мать?
— Плохо. Слабеет. Приедешь?
— Никак, проект горит. Закончу — сразу.
— А деньги, которые мама тебе слала, хоть часть вернёшь? На лекарства уходит прилично, я одна не вытягиваю.
— Какие деньги? А, те. Мама сама предложила, я не просил.
— Триста пятьдесят тысяч — сама предложила?
— Не так всё было, у меня реально проблемы были. Слушай, не могу, Жанна зовёт. Маме привет.
Нина положила трубку и посмотрела на лекарства, разложенные по ячейкам на неделю. Восемь наименований, четыре не входят ни в какие льготные списки. Пятнадцать тысяч в месяц из кармана.
Тамара Григорьевна заходила каждый вечер — то с котлетами, то просто посидеть рядом с Валентиной Ивановной. Они дружили сорок лет, с заселения в этот дом.
— Нина, ты бы отдохнула. У тебя же своя жизнь.
— Нет у меня другой жизни. Мама и работа.
— А брат? Ему совесть когда подскажет?
— У него проект горит. Который год горит, никак не потухнет.
Тамара Григорьевна поджала губы.
— Нин, я тебе потом кое-что расскажу. Не сейчас. Ты просто запомни — мать твоя не такая простая, как кажется.
Нина не поняла, но переспрашивать не стала — мама звала, просила подушку поправить.
Последнюю неделю мая мама почти не вставала. Нина перевезла к ней вещи и ночевала на раскладушке. Катя приехала из Нижнего на три дня, помогла, потом уехала — работа, муж. Нина осталась одна.
Саша звонил маме, но разговоры делались всё тише, всё короче. Последний занял две минуты. Мама держала телефон левой рукой:
— Сашенька, приедешь? Ты обещал летом.
Что ответил Саша, Нина не слышала. Мама после разговора сказала:
— Приедет. Обещал.
Третьего июня утром Нина подошла к кровати. Мама лежала тихо, платок зажат в левой руке. Нина села рядом, забрала платок, расправила и положила маме на грудь. Потом вызвала скорую, хотя скорая была уже не нужна.
Саша прилетел через три дня. Загорелый, в хорошей рубашке. Прямо из аэропорта — в мамину квартиру, где Нина разбирала документы.
— Привет. Ну как ты тут?
Нина посмотрела на него. Три года она провела в этой квартире как на второй работе. А он стоял в дверях загорелый, будто к приятелю заскочил.
— Нормально. Поминки послезавтра, я всё организовала. С тебя двадцать тысяч на стол и венок, если хочешь от себя отдельный.
— Да, конечно, — он прошёл на кухню, сел. — Слушай, а от мамы сбережения какие-нибудь остались?
Мама три дня как ушла. А он уже про деньги.
— Сто сорок тысяч.
— Всего-то? Она же копила.
— Она тебе триста пятьдесят тысяч отправила за три года, Саш. Забыл?
— Ну, это другое. Она помогала, не считается. Я про то, что осталось. Мне половина положена, я тоже мамин сын.
Нина открыла ящик стола, достала конверт, отсчитала семьдесят тысяч.
— Твоя половина. Мама так хотела.
— Семьдесят тысяч? Нин, несерьёзно. А квартира?
— Что — квартира?
— Мамина двушка. Продаём или как?
— Маму ещё не похоронили.
— Я заранее обсуждаю, чтобы потом без конфликтов. Я наследник первой очереди, как и ты. Половина по закону.
— Саш, я три года каждый день сюда ездила. Лекарства из своих покупала. Ночами не спала, когда ей плохо было. Ты появлялся два раза в год на пару часов. Мама тебе четыреста тысяч отправила, а ты ни рубля на неё не потратил. И сейчас — мне половина положена?
— А что, мне всё бросить и примчаться? Краснодар не ближний свет, у меня работа, семья.
— Два часа на самолёте, Саш. Не Владивосток.
— Давай не ссориться. Я понимаю, тебе тяжело. Но закон есть закон — либо продаём, либо ты мне долю выкупаешь.
— Мамина квартира от силы четыре с половиной миллиона. Два с лишним тебе — это даже меньше, чем ты из неё за три года вытащил, если пересчитать.
— Ничего я не вытаскивал. Она сама давала.
На поминках народу было немного. Тамара Григорьевна, несколько маминых знакомых по дому, Нинина начальница зашла на полчаса, Катя с мужем. Саша сидел во главе стола и принимал соболезнования с таким видом, будто три года не отходил от матери.
— Мама всегда говорила — Сашенька её опора, — обронила одна из соседок.
Нина чуть вилку не погнула. Катя под столом тронула мать за руку.
Когда гости разошлись и Саша вышел на площадку звонить Жанне, Тамара Григорьевна задержалась. Мыла посуду молча, потом выключила воду и повернулась.
— Нин, давно хотела рассказать, но при Вале не могла. Мать твоя знала, что Саша не приедет на юбилей. За день до первого мая она мне сказала: «Тома, Сашенька не будет. Но Нина что-нибудь придумает, она всегда придумывает».
Нина поставила тарелку на сушилку.
— Как — знала?
— Он ей позвонил двадцать девятого и отказался. Расстроилась, конечно, но при тебе виду не подала. Говорила мне: «Нинка переживать будет, зачем ей. Она и так на себе всё тащит. Пусть думает, что я не знаю, ей так проще».
— То есть мама знала, что я вру? Про платок, про командировку?
— Знала, Нин. Показывала мне открытку и говорила: «Нинка написала. Сашка так не пишет, у него буквы в другую сторону заваливаются. Но красиво придумала, пусть».
Нина села на табуретку. Получалось, она обманывала маму, мама обманывала её, и каждая молчала, чтобы другой не сделать больнее.
— Ещё вот что, — Тамара Григорьевна вытерла руки. — Валя мне говорила: «Я Сашке деньги шлю, потому что если не пошлю — он звонить перестанет. А так хоть раз в две недели голос слышу. Мой ребёнок, Тома. Пускай хоть за деньги, лишь бы не забывал».
По двадцать тысяч в месяц за Сашин голос в трубке. Мама это прекрасно понимала и платила.
— Спасибо, Тамара Григорьевна.
— Не за что тут. Нин, и последнее: Валя, когда ей совсем плохо стало, попросила записать. Она диктовала, я писала. В тумбочке, в синей папке.
Синяя папка лежала под стопкой старых квитанций. Лист бумаги, почерк Тамары Григорьевны, мамины слова.
«Нина, доченька. Если читаешь — значит, меня нет. Я всё понимала. И про платок, и про открытки, и про Сашу. Не глупая старуха, хоть и притворялась. Спасибо тебе за каждый день. Квартиру хотела на тебя оформить, не успела, прости. Деньги сказала поделить — потому что ты бы всё равно поделила, ты такая. Но если Сашка начнёт наглеть — покажи ему записку. Может, стыдно станет. А может, и нет. Но я старалась верить, что станет. Мама».
В комнату заглянул Саша.
— Ты чего тут сидишь? Хотел обсудить — когда оценщика вызывать. Жанна говорит, лучше не тянуть, пока рынок нормальный.
— Сядь, Саш.
— Что такое?
Нина посмотрела на записку. Потом на брата. Сложила лист обратно в папку и убрала в тумбочку.
— Ничего. Проехали.
Пошла на кухню, открыла морозилку и достала свёрток в фольге. Кусок того, что испекла маме на юбилей — заморозила тогда, сама не зная зачем.
Положила на тарелку, разогрела. По кухне пополз запах ревеня и сдобы — тот самый, из детства, с дачи, с качелей и яблонь.
Поставила тарелку перед Сашей рядом с конвертом, в котором лежали семьдесят тысяч.
— Это от мамы. И деньги, и вот это.
Саша взял кусок, откусил. Жевал. Перестал жевать. Положил на тарелку.
— Мамин, — сказал он. — Ревень.
— Да.
— Она каждый год пекла. Каждое первое мая.
— Каждое. А ты каждый год обещал приехать.
Саша сидел и смотрел на тарелку. Может, вспомнил дачу и качели. Может, прикидывал стоимость двушки. С ним никогда не угадаешь.
Вытер глаза тыльной стороной ладони — быстро, чтоб не заметили.
— С квартирой не будем торопиться, — сказал он.
Нина ничего не ответила. Убрала конверт, протёрла клеёнку, включила чайник. На подоконнике стояли мамины фиалки. Потрогала землю — сухая. Налила воды в стакан и полила.
